Вот она – номинированная придирчивыми американскими критиками на вожделенный всеми отечественными режиссерами Оскар лента «Край». Слава Богу, дождались и мы внимания мира к нашему реалистичному кино. Новая картина Учителя вот уже несколько дней выходит в российский прокат, вызывая у кинолюбителей двоякое чувство: с одной стороны, не посмотреть новинку было бы предосудительно – столько шума, с другой, покритиковать кинематографическое произведение хочется, как никогда – не переведутся никогда на Руси громкоголосые «критиканы».
Сшитая весьма и весьма на почве горячо любимого нашими режиссерами натурализма лента выглядит довольно скромно – это еще наглядно продемонстрировал лидирующий по просмотрам долгое время на youtube трейлер. Люди, медведи, паровозы, необтесанные деревянные балки, ватники, валенки и потертый солдатский реквизит формы времен Великой Отечественной, гуляющей из сериала в сериал. В последнее время военная тематика набила оскомину уже всем, что казалось, ничего нового и поразительного очередное кино про то знаменательное время не добавит. А Учитель и не старался произвести революцию в кинематографе: спокойно и размеренно он показывает реалии поствоенного периода: людей, нравы, горячих индивидуалистов и пресмыкающихся подхалимов (почему-то вспоминается Достоевское «твари дражащие и право имеющие»). Индивидуалисты и революционеры сдвигают с места поезда, строят собственными руками мосты, спят с чужими женщинами и свободно любят немок. Толпа рычит и негодует, норовя куснуть исподтишка, но в открытую недовольства не показывает – боязно. Типичная для российского народа картина. Это — история, мои дорогие. Всегда на Руси были и те и другие, а все вместе они и составляли тот великий мятежный и странный народ, именуемый русским.
Учитель показывает Русь в лицах и поездах. Все герои «Края» не демонстрируют индивидуальные черты, они — не личности, а обобщенные образы. Игнат – это гонимый во все времена грибоедовский Чацкий, лермонтовский Печорин, декабрист, мятежник. Софья – простая русская «баба», таких миллионы, коим впору не то, что коней на скаку останавливать да в горящие избы входить – поезда тормозить своей поразительной жизненной силой да из горящего Берлина мальчонок вытаскивать. Однорукий Колыван – вездесущий всегда покорный властям чиновничишка, который ради Сталина научился и управлять, и власть чинить на «краю», вот только писать левой рукой, даже ради горячо любимого вождя, научиться не смог. Гармаш играет иного, всем знакомого, персонажа – деспота и самодура, которые во все времена на Руси правили, чинили расправу, не жалея женщин и детей. Герой Баширова – предприимчивый торговец всем для всех, способный изворачиваться и оставаться на плаву в любые времена.
Смело и размашисто рисует Учитель картину тогдашнего времени, но как это обычно бывает, в далеких образах все видят и вчера, и сегодня, уже не надеясь, что будет по-другому завтра. Всегда будет существовать неразумная толпа, закидывающая камнями то, чего не понимает и боится (поезд с намалеванными крупно буквами «Г-у-с-т-а-в»), простые русские женщины, влюбляющиеся в мужиков, у которых «побольше чертей в голове» (Софья) и безрассудно лупящие в бане самую слабую, потому что она – чужая (Эльзу). И еще будут чувства: простые, откровенные и по-русскому «нараспашку», воплощенные во что-то большое и грандиозное. Почему бы не в поезда? Одинокая «махина» в чаще леса выдержала годы войны, чтобы вновь возродиться, преодолев шаткий мост, построенный двумя людишками. Не есть ли это воплощение силы и мужества народа, которому подвластно вытерпеть и пережить все? Или величественный «Густав» — это надежда, которая помогала маленькой немке прожить четыре года, без ведома, что творилось с миром, надежда всего народа? А может быть, громадный поезд – это человечность, которая не знает национальностей. Человечность, которую успели позабыть жители села Край, но о которой помнит маленький немчонок, потянувшийся к девчонке, проклинаемой всеми?
Люди, как поезда, и поезда, как люди, в стране, прущей вперед подобно локомотиву, где даже немка сойдет за свою, если претворится немой. На Руси, как вы знаете, убогих любят, а у немки, как это ни странно, тоже стучит сердце…
